Ольшанский чародей

      

       Спроси любого жителя района, где находится Ольшанец, - никто не скажет. Мало того, и название-то такое не вспомнит. Это село и раньше было небольшим, а теперь от него почти ничего не осталось: ни проторенных стёжек-дорожек не видно, ни стогов сена на заросших лозняком заливных лугах. Несколько лет назад сгорел деревянный сруб старой Никольской церкви, остался только полуразрушенный каменный фундамент, а ведь когда-то в ней крестили своего сына, будущего декабриста, помещики Музалевские. Случилось в том селе и событие другого рода. Как это ни парадоксально, в нынешний век высоких технологий сознание простого обывателя полно суеверий и предрассудков (шагу не ступит – везде мерещится недоброе: то сглаз, то порча, то встал не с той ноги), что уж говорить о временах былых, когда из тысячи человек светом знаний озарены были единицы, главным образом, церковнослужители, да и те тёмными людьми могли быть заподозрены в сношениях с нечистой силой.                    

       Пономарь Ананий Козлов проснулся поутру в телеге возле своего дома с сильной головной болью. Вчера ездил в деревню Жданову к крестьянину Фильке Кубаткину, занял две меры ржаного хлеба да вина с ним изрядно выпил. Дальше помнил всё смутно. Ехал ночью, а как и где, - из головы вылетело, лошадь сама до избы довезла. Пошарил рукой по соломе: шапки нет, прикрыться от солнца нечем.
- Потерял, видать. Да и где потерять мог? Нет, это Лёшка Орлов никак пакости чинить вздумал, пёсий сын. 
        Ананий и дворовый человек Музалевских друг друга недолюбливали по причине давней вражды псаломщика с помещиком, а в прошлом, 1818 году, Орлов со своими подручными по наущению барина в избу к нему вломился ночью и жизни собирался лишить. Пономарь еле-еле ноги унёс и сидел в деревне Овсянниковой под защитой тамошних жителей. О том возмущённый церковник жалобу написал в Фатежский суд, что ещё больше обозлило ненавистного супостата. Вот и ныне, видно, вздумал он подтрунить над ним.
       Ананий Козлов, сидя в телеге после вчерашних обильных возлияний, и не подозревал, что о нём судачит вся округа. По ольшанскому приходу злые бабьи языки от двора к двору разносили весть: пономарь их – колдун. Они и сами тайком баловались этим делом: испуг ребёнку снять, рожу вычитать – для них пустячное дело, а уж порчу навести на соседскую корову – с превеликим удовольствием. Но что простительно невежественному простолюдину, то недопустимо лицу духовного звания. Сам барин Степан Петрович Музалевский, осеня себя крестным знамением, подтвердил слухи: дворовые люди утром усмотрели на его загонах пшеницы и мака заломы колдовские на сажень длиной, а посреди круга в пшенице шапку пономарскую нашли. Сомнений нет – пономарь с нечистой силой знается.
       Впрочем, для селян эта новость – совсем не новость, потому как братья Ананий  да дьячок Роман и раньше были уличены как чернокнижники и вольнодумцы. Ещё в 1802 году их отослали по распоряжению духовного начальства в белгородский Николаевский монастырь для покаяния и вразумления, поскольку замечены «в писании вредной бумаги, наполненной изречениями противозаконными и приличествующими чародейству, ересью и соблазном против веры». Только через четыре года их отпустили домой с подпиской, что больше никаких «вздорных и соблазнительных бумаг» писать не будут. В общем, религиозную ересь приравняли к чародейству, во что с лёгкостью поверили не только безграмотные крестьяне, но и «просвещенные» помещики. Не успели братья вернуться в село, в Курскую Духовную консисторию пришла на них жалоба. Дворянин ЕвтихийМузалевский утверждал, что Ананий «причинил колдовством сестре его девице Авдотье болезни и повреждение в уме». Авдотья сделалась беснующейся, кричала на разные голоса, кусала себе руки, рвала платье и волосы на голове, говорила, что ей «учинено сие пономарём Ананием Козловым и копиистом Фатежского уездного суда Николаем Аксёновым». Уж что такое сделали злосчастные колдуны, что девица повредилась умом, может, красотой своей затмили её рассудок, - неизвестно, и сделали ль вообще что-либо, однако суд прошение рассматривать не стал.
Теперь же через столько лет снова пономарю припомнились прошлые «деяния», и другой помещик, Степан Музалевский, обвинил его в колдовстве. Закрутилась карусель новых судебных разборок. Да-да, именно разборок, а не разбирательств. Какая только муть не всплыла со дна этой бури в стакане в виде взаимных обвинений, подозрений, порой лживых и абсурдных. Правдоискательство превратилось в ябедничество, защита – в нападение и отмщение за обиды. В таком клубке противоречивых событий сложно разобраться кто прав, кто виноват, но в этой истории каждый не без греха.
       Ананий имел от природы характер склочный, за правду и справедливость стоял горой и так как умел писать, строчил бесконечные жалобы на полученные обиды во все инстанции, вплоть до Священного Синода. От такого неуживчивого человека обычно стараются избавиться, что и попытались сделать, объединив свои усилия, священник и помещик.
       Началось всё в 1814 году. Ананий заподозрил священника Дмитрия Попова в тайном умысле: выжить его из прихода, а на пономарское место принять будущего зятя подрастающей приёмной дочери, племянницы местного Благочинного. Свои соображения отправил в Фатежское Духовное правление с рассказом, каким притеснениям подвергается ради этого со стороны Попова, который избил его на глазах у прихожан, запретил исправлять мирские требы, а сам с родственником, дьячком, присваивает причитающиеся пономарю доходы. Духовное правление закрыло на всё глаза и следствие не произвело. Тогда Козлов подумал, что священник льстивым образом втёрся в доверие к помещице Марье Фёдоровне и настраивает её враждебно к нему. Помещица ж, мол, в угоду наушнику запретила принимать в сельское стадо пономарский скот, отчего он пропадает, и Ананий терпит «невозвратимые убытки». Кроме того, по прошению Музалевской заведено дело об оскорблении, будто Козлов встретился с ней в дороге и обругал бранными словами. В ответ на этот выпад Ананий донёс уездному стряпчему о незаконных действиях Музалевских, в нарушение закона скрывавших на своей мельнице беглого человека из Курского уезда. Ещё пуще возненавидели помещики пономаря: послали в 1818 г. Лёшку Орлова с холопами страху на него навести, чтоб попритих маленько. Опальный правдолюб не утихомирился. Через год снова суд, опять за причинённые Марье Фёдоровне «страшные оскорбления». Пономарь осмелился сделать ей замечание, когда она в церкви во время Великого Поста уплетала за обе щеки блинчики, хотя должен был это сделать священник, который всё видел и промолчал. Чашу терпения барыни переполнило второе его замечание, когда совсем потерявший страх Ананий пристыдил её за то, что она громко разговаривает с попадьёй во время службы и смеётся.
       Потом у священника сгорел дом – Попов обвинил в поджоге Козлова. Во время следствия по делу о пожаре пономарь заметил, что дознаватели применяли запрещённые методы: допрашивали людей с пристрастием, избивали кнутами и палками, запугивали, писали в протоколы только выгодные для Музалевских и Попова показания, порочащие его честное имя. В общем, в этой борьбе он умудрился настроить против себя всех, кого только можно, потому и не выступили в защиту «безвинного страдальца» ни Благочинный, ни епархиальный епископ, ни неподкупные блюстители закона, ни даже всемогущий Священный Синод.
Венцом всех судебных тяжб стал суд по поводу уже упомянутых колдовских заломов, где главной уликой явилась пономарская шапка, будь она неладна. Противники Анания одержали победу: пономарь лишён должности и места. Нечистая сила сыграла с ним злую шутку, обвинения в колдовстве оказались как нельзя кстати для сведения старых счетов, чем и воспользовался Степан Музалевский.
         Кто-то спросит: а было ли колдовство, украденная шапка? Ничего подобного. Дружба злосчастного пономаря с врагом рода человеческого не подтвердилась, и суд колдовство признал «как глупость, обман и невежество простого народа». Дело обстояло намного прозаичней, без всякой мистики: Ананий, вдрызг пьяный, вывалился из телеги, запутался в пшенице, кое-как выбрался, хорошо примяв её, а шапку забыл в поле. Никаких заломов делать не помышлял.
        Решением суда отрешён  от должности «ольшанский чародей» не за колдовство, а за «непристойное поведение и пьянство», но в приговоре, как ни странно, все равно вписали на последнем месте третий пункт, звучащий игривыми нотками, - «за шалости в колдовстве». Хотя до того суд отрицал существование такого явления, объявив его вымыслами простолюдинов. Так, значит, существует оно, колдовство-то?!

 

© Сургучев Сергей, 2017

This site was designed with the
.com
website builder. Create your website today.
Start Now