Глава 5.

Не виноватые мы…нас заставили

     Перед следствием предстали Голенцов, Утукин и некоторые косвенно причастные к бандитизму: сбытчики награбленного, укрыватели, родственники Жердова. Всего -- 26 человек.
     Дмитрия Скотникова убил Борисов Сергей в перестрелке ещё 8 июля 1923 года.  Бышев  ночью 2 сентября покончил жизнь самоубийством, испугавшись ареста. Прохор Ловринов с женой сбежал на Украину.  Яков Лоскутов застрелен при попытке к бегству. 
      Лоскутов – человек с садистскими наклонностями, неуравновешенной психикой, бывший боец Красной армии. Убивал не только чужих людей, но и не прочь был пристрелить родного брата Ефима. Причём, за пустяк.  После одной из ссор (видимо, что-то не поделили, так как брат тоже подворовывал) он пригрозил ему убийством, а затем ушёл в банду Жердова. Злопамятный Яков слово своё сдержал и брату отомстил. Когда Ефим с семьёй вечером сидел возле окна, раздался с улицы выстрел. Разрывная пуля осколком задела ему щеку и нос, а также разорвала скуловую кость, но Ефим остался жив. Стрелял Яков Лоскутов, Жердов и Корытин стояли рядом. 
15 ноября названная троица (всё, что осталось от банды), имея намерение уйти на Украину, отправилась туда пешком через Корочанский уезд Курской губернии. Остановились в Бордуковском лесу. Лоскутова послали в соседнее село за хлебом и сказали, что будут ждать его в лесу. Когда он вернулся, товарищей не нашёл и начал свистеть и кричать. Никто не отозвался. Лоскутов лег, поспал немного и опять стал кричать и свистеть. На его свист подошли два сторожа и скомандовали: «Руки вверх!». Отобрали револьвер, гранату и повели к председателю сельского совета. Жердов и Корытин тем временем находились в хуторе Ясная Поляна Лесковской волости, вошли в дом  Егора Селюкова, застрелили хозяина и присутствовавшего там  односельчанина Тимофея Дроздова. По возвращении на место Лоскутова там не обнаружили и, догадавшись в чём дело, быстро скрылись из данной местности.
    Задержанного допросили, подозревая в причастности к убийству.  Он себя виновным не признал, был словоохотлив и сказал, что убийство совершили, вероятно, его дружки Жердов и Корытин, подробно описав внешний облик и некоторые подробности их воровской жизни. Так, он рассказал о том, с какого времени главари занимались бандитизмом, что Корытин припрятал много оружия во время отступления Деникина и что оба они служили у белых, что в настоящее время оружием  помогает знакомый Жердова из посёлка Новосоколенский – Блинов, отдавший наган, винтовку, гранату и патроны. Но не всем словам его можно было доверять. Далее Лоскутов уже начал водить следователя за нос. По его словам, в посёлке Александровский председатель сельского совета Дмитрий и его брат Николай с большим теплом всегда их принимают, от души поят самогоном  в неограниченном количестве. За это Жердов наградил их наганами и патронами. Председатель в ответ признался, что он бывший белый офицер, и в посёлке каждый гражданин настроен против советской власти, и каждый окажет помощь Жердову и компании. При проверке этих сведений выяснилось: в Александровском посёлке никогда не было  никакого председателя Дмитрия и его брата (связь с бывшими белыми банда в действительности имела, но в других местах). Сказочник Лоскутов через пару дней улучил момент и решил сбежать из-под стражи, но милиционер Жеребилов с ним не церемонился и метким выстрелом убил его наповал. Кара, наконец, настигла хладнокровного убийцу, руками которого совершены жестокие преступления.
Арестованные члены банды, оказавшись под следствием, всячески изворачивались и хитрили, пытаясь уйти от ответственности и наказания, утверждали, что их принудили под страхом смерти идти в банду, объявляли голодовки, писали жалобы, заявления в искреннем раскаянии и желании сотрудничать с органами милиции. Но не было ни в одном их слове и малой доли искренности.  Им не жалко было ограбленных и замученных их руками людей, они сожалели о том, что  попались и теперь придётся отвечать перед законом. Голенцову предъявили обвинение по участию в 11 преступлениях. Полуграмотный 18-летний парень Андрей Голенцов в грабежах и разбоях ничего плохого не видел, даже не задумывался обо всей отвратительности подобных явлений и ответственности за свои поступки в силу неспособности к серьёзным раздумьям,  для него  они были подобием игры и развлечения. Понимание серьёзности создавшегося положения пришло тогда, когда его приговорили к расстрелу.
    Поначалу он даже не пытался изворачиваться и искренне, по простоте душевной, рассказывал о своих похождениях и жизни в банде, а уж потом стал от своих показаний отказываться, уразумев, что придётся нести за свои дела суровое наказание. Его первые признательные показания в подробностях освещают быт и деятельность шайки.  
        «В сентябре месяце, не помню, какого числа, я был вместе с ребятами на улице в своей деревне, потом пошел на улицу на деревню Среднюю Морозиху. По дороге меня встретили бандиты Жердов, Корытин и Лоскутов. Стали меня обыскивать, говоря: «Почему ты ходишь один?». Я сказал, что иду на улицу. Жердов сказал: «Пойдем с нами». Я согласился и пошел. На огороде я остался с Корытиным, а Жердов  и Лоскутов пошли на деревню Верхнюю  Морозиху к Лоскутову Тимофею и  Лепёхину   за  винтовкою. Винтовка эта  была Лепёхина  Николая, который дал её Лоскутовым для ограблений, и Лоскутовы несколько раз с ней воровали. Когда Жердов с Лоскутовым принесли винтовку, то отдали мне её, и мы пошли на шоссейную дорогу. Выйдя на шоссейную дорогу возле Марии Абрамовны, Жердов, Корытин и Лоскутов пошли в сад, а я остался около сада.  Из сада они вышли с яблоками, и мы все пошли по шоссейной дороге по направлению к Слопе. Дойдя до Лопухинского леса, в Рогатом лугу мы  остались ночевать. Пробыв там до вечера другого дня, мы пошли обратно к Марии Абрамовне и встречали крестьян. В этот вечер отобрали несколько булок, куличей, коровьего масла и миллиарда три денег. Кубан масла отдали садовникам Лоскутову Тимофею, Фомину Михаилу и Лоскутову Владимиру из Верхней Морозихи и Галкину Гришке из Нижней Морозихи. В саду они нас накормили гусятиной, и мы пошли опять на шоссе к чугунному мосту. Еще встретили граждан, взяли у  них орехов и миллиард денег. Один из граждан, остановленных нами, бежал, и мы, взяв лошадь, поехали на ней к Тросне. Свернув около Тросенского леса, лошадь пустили, а сами пошли на Морозиху. В Морозихе передневали в сарае у гр. Еровенкова Михаила Степановича и пошли в Морозихинский лес. Поймали гусенка и, взяв ведро у гражданина, живущего на участке Колганова Никиты, его в лесу сварили и съели, хлеб у нас был. Пошли перед вечером на деревню Морозиху, а потом на Соковнинский поселок. В Соковнинках поймали гуся и четырёх уток и, спросив у гражданина (звать по-уличному Михайло Воробей), спокойно ли все, и получив ответ «Здесь тихо», пошли на Морозиху. Отдав гуся и уток сварить гражданину  Морозихи Хвостишкову Стефану, сами пошли к его соседу Живенкову  Николаю в сарай спать (хозяин не знал). В полдень вышли на луг, куда Хвостишков и вынес нам сваренных уток, гуся и хлеб.  Поев, пошли в Морозихинский лес, оттуда в Тросенский лес, где зашли в сторожку, но никого не застали и пошли в лес, взяв стеклянную баклажку. В лесу пробыли до вечера, а вечером пошли на Соковнинки и спросили в крайнем дворе: «Спокойно ли все?». Хозяин сказал, что прошлой ночью была кавалерия. Узнав, что был отряд, мы пошли по шоссе на Курский бок в деревню Новоселки к Андриану Пшеничному. Пробыли у него в сарае, куда он нам приносил есть. Он  рассказал, кого можно побить в Слопе, и мы пошли к Мишке. У Мишки были в хате и на потолке. Он гнал самогон и резал гусей. Потом мы украли у одного гражданина барана и отдали ему. В это время мы ничего не делали, а только  пили и гуляли. За это время узнали там Спирю и Лисичкина зятя. Лисичкин зять предложил ограбить его тестя. Сговорившись с Мосей, Мишкиным братом, Спирей и Лисичкиным зятем, мы на их лошадях на трех подводах поехали в деревню Обыденка. Лисичкины нам не открывали, тогда мы в мазанке нашли Лисичкина Константина, которого заставили постучаться. Когда отворили, собрали всех в хату. Я остался на посту, а они начали грабить. Потом мы пошли. Подводы уехали вперед, на Лисичкиной и Моси лошади везли пеньку, а на Спириной – добро. Приехали в Слопу, к Спире  свалили добро, а куда разгрузили пеньку – не знаю. Жили мы у Мишки этого и дня четыре там гуляли.  У одного гражданина д. Ветренки, сказал нам Мишка, есть пасека, и я с ним вдвоем пошел за медом. Наломав меду, пришли обратно. Дня через два приехали Корытин с Лоскутовым верхом и сказали, что эту лошадь взяли в Морозихе. Лошадь Юричеву пустили, а Снегирева пошла в Курск. Повели её Мося и Лисичкин зять. Пробыли все вместе у Миши ещё дня два, потом пошли на Морозиху. В Морозихе поели у Еровенкова Ефима яичницу, и он нам сказал, что все спокойно, и тогда мы пошли на Муханово. В Муханове прожили дня три, днем в ригах, а ночью у председателя Михеева. В это время была непогода. На третью ночь нам Михеев сказал, что в Игинке у гражданина Савкина ночует милиционер Рязанцев, которого нужно обезоружить, а бить его не стоит. Придя в дом, где ночевал милиционер, вперед вошел Лоскутов, потом я, а потом Жердов и Корытин. Лоскутов скомандовал: «Руки вверх!». Я взял револьвер, а винтовку взял Лоскутов. После этого Жердов вызвал Рязанцева в сенцы и там с ним долго говорил. Никаких угроз Рязанцеву не делал. После этого пошли к Горшковым вместе с Михеевым. Я остался сторожить на улице. Лоскутов говорит мне: «Режь ребятишек». Я не стал. Потом они расправились с Горшковыми и подожгли дом. После этого пошли в деревню Ладыжино, ночевали в сарае. День пролежали в сарае. Вечером пошли к гражданину Воронину, который сжарил нам яичницу, и пошли в совхоз, который решили сжечь по настоянию Жердова, чтоб там не стоял отряд.  После этого  пошли на деревню к Миронову, который дал нам два куска сала и пошли на Морозиху через Горчаково. В Морозихе сидели в сарае Лоскутова. Вечером пошли к гражданину Лепехину Александру, у которого Лоскутов спросил золото. Тот сказал, что золота нет. Лоскутов ударил его прикладом, а потом топором и хотел его стрелять, но я сказал: «Не надо». Тогда Лоскутов сказал: «Тебе его жалко?».  Дал топор и приказал его бить. Я раза  два или три ударил его обухом. Оттуда пошли в деревню Нижнюю Морозиху к гражданину Снегиреву. Я с Корытиным зашёл в хату. Сестра пошла его будить в мазанку. Вдруг мы услышали выстрел, и когда вышли из хаты, то увидели, что Снегирев уже убит. Его убил Жердов за личные счеты с Корытиным. После этого пошли по шоссе в Слопу к Мишке.  В Покров мы на шоссе встречали граждан, отобрали две пары сапог и денег, миллиарда четыре. Одни сапоги потеряли. Деньги, миллиарда три, взял Жердов, а один остался у меня. Корытин надел сапоги, а из своих сшил себе сумку. Крестьян не били. После этого опять пришли к Мише. Брат Миши, Гаврил, сказал, что у механика на Курском боку есть оружие. Мы пошли туда, но оружия не нашли. Потом в Морозихе мы узнали у гражданина Кузьмина Ивана, что все спокойно, и пошли на Горчаково. В Горчаково сидели в одной риге, а потом зашли к Воронкову, у которого ели яичницу и пили самогон. Из Горчакова пошли на Ладыжино. В Ладыжино посидели день в риге и пошли к Копцеву Владимиру, у которого поели и пошли на Павлово. День пробыли в сарае, а в обед прошли в Павловский лес к Ерышкину. Он нас угостил яичницей и медом, и, спросив, спокойно ли, пошли на край леса, где случайно встретили Никаноркина. Он испугался. Жердов долго с ним переговаривал. Потом Жердов дал подводчику Никаноркина на 10 пудов облигаций, взятых у Никаноркина, и Никаноркина отпустил, не тронув и не ругая. После этого пошли на Зиновьево. В Зиновьеве застали собрание. Мужики испугались, и все забились в хату. Мы сказали им выйти из хаты. Жердов спросил, не было ли отрядов, и пошли к гражданину Бабкину, у которого ели мед и яичницу,  после пошли на Ладыжино и Морозиху. День переспали до обеда в сарае Жиленкова Николая. Хвостиков Ермолай дал нам самогонки, и мы пошли обедать на Среднюю Морозиху к Лоскутову Андрею Николаевичу. Там нас увидел Хвостишков Федот и побежал. Корытин по нем стрелял. У Лоскутова Андрея обедали и пили самогон, а потом пошли на Верхнюю Морозиху. Только вышли из деревни к лесу, как на Ср. Морозихе начали стрелять. Мы по разу выстрелили и пошли в лес. Вечером зашли в Морозиху и у Кузьмина спросили: «Кто был?». Он сказал, что милиция. У Юричева Ильи взяли поддевку, надел её Жердов.  Вечером пошли на Сомовский поселок и зажгли постройку комсомольца Зеленина, потому что Жердов сказал, что он за нами лазил. Пошли на Муханово. Были на вечеринке. У нас была самогонка, и мы её пили. Потом пошли к гражданину Валухову. Он дал нам банку патрон, штук 200, и пошли на Монастырщину. Проспали ночь в риге, в обед пошли на Ладыжино, посидели в лесу, а вечером пришли в Ладыжино. Зашли к гражданину, живущему рядом с Копцевым, у которого поужинали и попили чая. Пошли на другую сторону. Принесли гусей мы, и нам их сварили, и мы их поели. Там были сторожа деревенские, которые с нами ели. Ночевали в хате крестной Жердова. Утром пошли на Горчаковский поселок, где у гражданина Минакова проспали день. Вечером пошли на Копышкины дворы. Там меня ранили».
     Голенцов от чужих вещей не отказывался, грабил, не задумываясь о душевном состоянии и переживаниях людей, но потерять своё для него было невыносимым, как для любого вора. Сидя в Орловском изоляторе, заключённый Голенцов, обвиняемый в бандитизме, просит возвратить ему будто бы отобранные Орловским ГПУ сапоги и брюки, грозя, в случае невозвращения отобранного, самоубийством. Старший следователь Аралов в срочной телеграмме просит немедленно возвратить вещи Голенцова. Сапоги ему передают в изолятор, но заключённый утверждает, что это не его новые сапоги,«за которые заплачено было отцом Тихону золотой пятерик одной монетой старого чекана и два рубля серебром, и за работу два пуда хлеба»,а старые сапоги предвика Гуторовской волости Черникова, которыми тот обменялся с Голенцовым во время ареста. Он отказался брать старые сапоги и требовал вернуть ему собственные. Вот что он пишет 14.02.1924г. в своём прошении на имя следователя: «Я сижу в одиночке совершенно босый и раздетый, поэтому прошу вас возвратить мои сапоги и брюки, за которые я неоднократно писал Губпрокурору. А если не возвратите,  я вынужден буду сделать покушение над собой, потому что переношу невыносимый холод, сплю на цементном полу, даже возможно совершу самоубийство, если я не получу в течение суток никакого результата. В таком случае я вынужден от сильного холода очень большое покушение сделать над собою».
       Отсидев пять месяцев, хитроумный Голенцов пишет прокурору, что уже отсидел столько времени, признал себя виновным, поэтому считает отбывшим свой срок наказания. Подобные прошения, жалобы и даже угрозы следуют каждый месяц:«Прошу ускорить розыск моих вещей. Я не признаю себя столь виновным, чтобы переносить такой строгий арест». «Я не подобен таковому, за которого вы меня принимаете. В конце концов, вы предъявляете мне совершенно чужие преступления, которых я и не знаю. После таких обвинений я объявляю смертельную голодовку, пока продолжаю сидеть в тюрьме».Вслед за ним объявили голодовку и другие, арестованные по подозрению в бандитизме: братья Максим и Гавриил Приземины и Василий Чаплыгин.  Эти действия не произвели особого впечатления на следствие, тогда Андрей Голенцов решился на самоубийство.
24 сентября 1924г. надзиратель Самойлов доложил, что в одиночной камере заключённый Голенцов повесился на полотенце, привязанном к батарее.  Надзиратели освободили его от петли и вызвали  врача.  Врач сделал заключение: «Дыхание учащенное, глаза закрыты, пульс удовлетворительного наполнения, цианоза не было.  При оказании медпомощи быстро пришёл  в себя».  При опросе заявил, что решился на самоубийство, так как его вчера приговорили к расстрелу.  Перед тем, как повеситься, он написал прощальную записку:«Я не вытерпел, потому что пропадаю ни за что, поэтому я кончаюсь самоубийством.  До свидания, товарищи.  Я никого не убил, даже не трогал пальцем.  На кого я оставляю родителей, малолетних сестёр.  Отцу 56 лет, матери 50 лет, сестре – 13, другой -- 8 лет.  Мне отроду 19, а тогда было 18.  На меня не обратили внимания, я ничуть не вредный человек, и учился только одну зиму в школе.  Я пролил реки слёз, когда стал читать газеты, которых я не знал, когда жил дома».  
В его словах была доля правды. По существу, его принудили участвовать в ограблениях.  Он утверждал, что его встретили Жердов, Корытин и Лоскутов пьяные и заставили идти с собой, угрожая убийством и уничтожением хозяйства. Если взрослые не в силах были противостоять бандитам, что уж говорить о молодом парне.  В банде он пробыл несколько недель, и расстрел – слишком суровое наказание.  К тому же он шёл на сотрудничество со следствием, честно во всём признался, даже высказывал раскаяние. «Я старался быть  честным трудящимся крестьянином».
      Голенцову в приговоре от 20 августа 1924г. написали возраст – 20 лет, а в анкетах указано – 18 лет. На это несоответствие обратили внимание. В деле не установлено, был ли обвиняемый в момент совершения преступления совершеннолетним, поэтому приговор о расстреле ему отменили и дело возвратили в тот же  суд для нового рассмотрения, начиная со стадии предварительного следствия.  В итоге выяснили, что Голенцову было 18 лет на момент участия в банде,  расстрел заменили восемью годами колонии.  Тут  подоспела амнистия, и срок скостили до шести с половиной лет, которые он успешно отсидел.
     Утукин, в отличие от остальных, понимал всю мерзость бандитизма и возможную ответственность за свои действия, поэтому старался завязать со своим преступным прошлым, но обстоятельства складывались так, что он снова оказывался втянутым в шайку. Сбежав из банды и скрывшись на Украине, он думал,  что избежит наказания, но беглеца поймали во время кратковременного приезда на родину и отдали под суд.
     Утукин Иван Максимович, уроженец деревни Монастырщина Гостомльской волости, участник и инициатор некоторых ограблений.  Он неоднократно утверждал, что в шайку его втянули силой оружия. Тем не менее, два грабежа совершены по его наводкам.  Причина – элементарная месть. Так, он отомстил Егору Юдину в июле 1923 года за обиду восьмилетней давности. «Гражданина Юдина ограбили по моей инициативе, - честно признавался подследственный. - В 1915 году я стерёг у него стадо овец. Он оставил меня ночью на хуторе одного. На стадо напал волк, я испугался и убежал. С тех пор я держал зло к Юдину».В доме Юдина искали оружие, которое Утукин видел у него в 1915 году. Не нашли, тогда взяли одеяло.
      Вторую наводку сделал на работника милиции Григорьева. В 1922 г. Утукин служил в Орловском пересыльном пункте. По болезни его отпустили на два месяца домой. Однажды в Муханово на улице встретил Жердова и Корытина. Они предложили выпить. После того, как он изрядно напился, заставили идти с ними к Осякину Герасиму, у которого отобрали одежду. Затем Жердов с Корытиным пошли в Ладыжино грабить Гришиных, а Утукин уже был не в состоянии. Гришины заподозрили, что украденные вещи хранятся у Утукина, пришли к нему домой с милиционером и сделали обыск, но ничего не нашли.  Он испугался, ведь его могут обвинить в ограблении Осякина и посадить в тюрьму, и уехал работать на шахты. В июле 1923 г. приехал домой. Отец ему сообщил, что его разыскивает милиция за прошлогоднюю кражу, и сам отвёз сына в Троснянский отдел.  «Вот мой сын, которого ищут», - сказал он.  Милиционер Григорьев Ивана отпустил по причине отсутствия арестного помещения и конвоиров, но отцу дал указание: на следующий день сопроводить сына в Кромской угрозыск. Иван приехал домой и вечером опять пошёл погулять по деревне.  История повторилась. Снова откуда-то вырулили Жердов и Корытин, сразу же его обыскали. Не найдя оружия, предложили: «Идём с нами». Он отказывался, но вооружённые бандиты заставили следовать за ними. В одном доме снова напились самогона, дали ему наган и пошли грабить  Некрасовых.  Домой после ограбления Утукин не вернулся и в милицию, естественно, не поехал. Виновником вторичного возвращения в банду он посчитал Григорьева, не пожелавшего вовремя отправить его в Кромы, поэтому с задней мыслью и предложил ограбить милиционера, так как у того должно быть оружие. 
В банде Иван Утукин пробыл всего пять дней, с 1-го по 5 июля 1923 года. «Я не могу сказать, что меня заставило снова идти в шайку: несознательность или темнота? - размышляет он. – 5 июля я уехал на Украину. Я не мог выносить такую жизнь и такую расправу с людьми, которую учиняли Жердов и Корытин. Когда я заявил, что ухожу, Жердов хотел убить меня, но Корытин не дал. Убийств за мной нет. Инициатором всех дел был Жердов. Награбленные вещи они надевали  и носили».
      Главари Утукину не доверяли, относились к нему настороженно, старались сделать участником убийства: «Идём в нашу деревню. Убьешь двух человек, чтобы сделаться настоящим преступником, тогда к тебе будет доверие».
Когда грабили Рыбину Таисью, залегли в лесу. Утукин предложил:
- Давайте, покараулю.
- Когда человек трёх убьёшь, тогда будешь караулить, - был ответ Жердова.
«У меня всегда была цель:  убить их обоих, а оружие сдать.  Они стали меня подозревать. После одного обстрела ночью я от них сбежал.  Меня нашли и побили. Тогда я сбежал  окончательно».
    В Юзовском уезде Донецкой губернии Утукин поступил на службу секретарём Григорьевского сельского исполкома. На начальственную должность взяли потому, что был комсомольцем. Правда, с обязанностями не справился, не хватило образования, и перешёл на должность начальника вооружённой охраны Юзокруга.  Вступил в партию, и в марте 1924 года его забирают на военную службу. Служил в конной батарее 9-й Крымской кавалерийской дивизии рядовым при орудии. Служил, по его словам, «честно и верно, так как осознавал, что преступник». Со стороны командования  нареканий не было. Военком Сенин пишет на него характеристику старшему следователю Аралову: «За всё время пребывания в батарее преступлений со стороны товарища Утукина не совершалось, за исключением павшего на него подозрения о взятой  им батарейной бритве, каковая, после отъезда товарища Утукина в командировку, исчезла. Бритва взята им у каптёра для бритья и не сдана обратно». Как ответственного человека и коммуниста его направили в город Гайсин за партийной литературой. Утукин сильно соскучился по родным и попросился на трое суток заехать домой. Его арестовал милиционер Рыбин по сигналу секретного осведомителя, как только Иван пришёл в сельский совет деревни Жизлово. 
Незадолго до отъезда из военной части он  пишет трогательное письмо своим родным. Письмо по адресу не дошло, так как следователь дал распоряжение начальнику Евфратовского почтово-телеграфного отделения о задержании почты на имя отца Утукина и пересылки таковой в губрозыск.
       «Здравствуйте, дорогие родители, папаша и мамаша, Максим Матвеевич и Пелагея Спиридоновна. Посылаю своё сыновское почтение, низкий поклон и воздушный поцелуй от сына Ивана Максимовича. Еще сестрицам  Наталье Максимовне, Марии Максимовне, Ольге Максимовне и дорогому братцу Василию посылаю своё братское почтение с любовью, низкий поклон и воздушный поцелуй от брата вашего Ивана Максимовича. Еще, папочка и мамочка, передайте почтение сестрице Прасковье М. и супругу Тимофею И. с любовью, низкий поклон и воздушный поцелуй от брата вашего Ивана Максимовича. Еще сестрице Анне М. с супругом и детками посылаю свое всенижайшее почтение  с любовью и низкий поклон.
      Дорогие родители, простите меня за мое прошедшее преступление, которое я перед Вами сотворил. Теперь я выше, самый первый партийный работник. С тех пор, когда я был дома и уехал на Украину, тут же я в Юзовском округе записался  в партию и прямо поступил на должность Начальника Милиции. На руднике Чулковка был у Федора Ловринова. В Макеевке он живет с той же Наташей, с какой жил раньше. Теперь, дорогие родители, папочка и мамочка, меня забрали на службу как партийного работника и отправляют на польскую границу, на пограничную службу. Когда приеду на почту, то пришлю письмо с адресом, чтобы получить ответ от Вас и узнать: кто жив, а кто умер. За тем, до свидания».
    Иван Утукин признал себя виновным по  преступлениям, в которых участвовал, и рассчитывал на снисхождение. Как и Голенцова, его приговорили к расстрелу за бандитизм. Тогда он пишет кассационную жалобу:«Прошу покорнейше рассмотреть имеющиеся при деле мои документы, из которых известно, где я находился после совершения преступлений. Я нёс ряд ответственных постов, и на суде не принималось это во внимание. А посему покорнейше прошу, сделайте, хотя какое-нибудь, снисхождение как бедному крестьянину. Обидно переносить такое строгое наказание как защитнику Советской власти.  Я обвиняюсь в ряде вооруженных ограблений, но меня забрали под силой чужой воли. Но я все-таки нашел удобный момент и сбежал от той негодной шайки. Как только выбыл, сразу же стал на разные работы и службы и был полезным человеком Советской власти. А посему прошу: не откажите в моей пролетарской просьбе».
      Кассационная Коллегия Верховного Суда РСФСР расстрел Утукину заменила  лишением свободы на десять лет строгой изоляции с поражением в правах на пять лет.
      Под следствием оказались родственники Жердова: жена Анна, тесть Костиков Гавриил с сыном Иваном, дяди Жердов Афанасий и Харлашкин Иван. Им предъявлены обвинения в укрывательстве и пособничестве бандитам. По словам тестя, Костикова Гавриила, они не знали о преступной деятельности зятя, когда выдавали за него дочь Анну в 1922 году и никакой помощи ему в этом деле не оказывали:«Я, будучи тестем главаря шайки Жердова, родство с ним имею не по своей личной воле. Молодые люди в данное время имеют особое размышление и выбор пути для своей жизни делают, не спрашивая и не советуясь со старшими и родителями. С моей стороны никакого содействия бандитизму не было. Я не укрывал их в доме, не помогал сведениями. Бандиты заходили в любой дом к любому гражданину, не встречая никакого сопротивления по случаю их угроз оружием и всякими действиями. Они были в моем доме, когда я отсутствовал». 
       Жена Жердова, Анна, арестована в июле 1923 г. и находилась под следствием до осени 1924 года. Виновной себя тоже не признавала, объявляла голодовку, писала жалобы, все обвинения в свой адрес отрицала.«Обратите внимание на моё положение: мне остаётся два месяца до родов.  Я не чувствую за собой вины.  Мне очень тяжело переносить незаслуженное наказание да ещё в таком положении».  «Я являюсь женой бандита Жердова, но такая близость не представляет никакого значения.  Я у него вторая жена, а впоследствии даже узнала, что у Жердова многожёнство является игрушкой, и он часто меняет жён.  Продуктами не снабжала, они брали у других; приют в доме не давала, своего дома нет, а после взятия его в тюрьму и бегства оттуда, жила у его родственников, потом у своего отца.  Отбывать наказание не могу, так как имею грудного ребёнка, а посему прошу, на основании вышеизложенного, пересмотреть моё дело». 
       Конечно, она кривит душой, утверждая, что мужу не помогала и не встречалась с ним.  И укрывала, и кормила.  А как она могла пойти против мужа-бандита, когда чужие люди не смели ему перечить и панически его боялись?  Теперь же приходилось изворачиваться, лгать, давить на жалость рождением ребёнка.
Суд приговорил её к 3 годам лишения свободы, но по амнистии срок уменьшили вдвое, сократив до 1 года 6 месяцев с досрочным освобождением из-под стражи.
      За Чаплыгина Василия, помогавшего грабить своего тестя, односельчане пытались заступиться, написали от сельских обществ ходатайства, где просили отпустить его на поруки и характеризовали только с положительной стороны.
     «Дано настоящее от  граждан деревни Свопы Муравльской волости  Чаплыгину Василию Петровичу в том, что Чаплыгин по отношению  общества, а также  и Советской власти был первым революционером в волости. Первый шел грудью на защиту Советской власти. Мы знаем гражданина Чаплыгина, как самих себя.   Мы знаем, что он подневольно сделал настоящую ошибку, и в дальнейшем надеемся, что он как был хорошим и надежным революционером, так и в дальнейшем будет проводить продуктивную политику по отношению к пролетарскому классу, и берем такового на свое обеспечение». 
    «Дано настоящее от Чермошенского общества Муравльской волости Малоархангельского уезда гражданину Чаплыгину Василию Петрову. Он  находится в настоящее время под следствием в тюремном заключении, подозреваемый в бандитизме. Мы, граждане деревни Чермошной, знаем его как самих себя и возросли вместе,  и всю его жизнь видели его дела, и преступлений таковых за ним не замечали, а знаем его как хорошего гражданина. Как против граждан, так и против власти тоже ничего не замечали, а знаем, что он настроен за пролетарское дело, враждебное буржуазному классу. А потому мы, граждане Чермошенского общества, ручаемся за такового в полнейшем смысле на свое обеспечение. К чему и подписуемся».
        Но это заступничество не помогло: присудили шесть лет со строгой изоляцией и конфискацией имущества.
      Обвиняемый в укрывательстве Жердова Романов Егор Григорьевич в кассационной жалобе просит изменить ему меру пресечения, вины с себя не снимает, но еще раз напоминает, что действия совершал не по своей вине: 
«8-го Октября 1924 года в Орловском Губсуде разбиралось дело бандита Жердова, где я обвинялся в укрывательстве Жердова и предоставлении ему самогона, что и на суде не отрицал. Но что же было делать, если мне угрожали оружием, и если только на этом основании я им предоставлял самогон. Что же касается до их укрывательства.  Я простой крестьянин, живущий в деревне, и ко мне, как и к любому другому, заходил Жердов и силой оружия угрожал мне молчать о его пребывании. Я вынужден был невольно  молчать, ибо у меня семья состоит из 9 человек детей и жены 40 лет, больной, недавно освободившейся от положения. У меня, как у крестьянина, имеется хозяйство, в котором нужен работник.  Так как я являюсь единственным работником, покорнейше прошу Вашего постановления об изменении меры пресечения и освободить меня из-под стражи под подписку или поручительство по месту жительства, ибо мое нахождение под стражей может привести мою семью к полному разорению. Прошу покорнейше разобрать и удовлетворить мою просьбу».
    Приземин Михаил, осужденный также за укрывательство, подтверждает слова Романова:«Мы, крестьяне, живущие в деревне, достаточно запуганы бандитами, и одна малейшая угроза на нас действует, ибо угроза выражается всегда силой оружия на нас, безоружных. Против него мы бываем бессильны. Вот причина укрывательства».
       Кассационная Коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР, рассмотрев все жалобы, поступившие от осужденных по делу о банде Жердова, немного смягчила приговор, но от наказания не освободила: Жердов Афанасий, Харлашкин Иван, Костиков Гавриил, Михеев Василий, Приземин Максим, Костиков Николай, Приземин Михаил осуждены на три года со строгой изоляцией, Дёгтев Сергей и Романов Егор – на пять лет тюремного заключения.
    Итак, наказание понесли, по существу, невинные, а главные виновники, втянувшие их в свою преступную деятельность, гуляли на свободе.

© Сургучев Сергей, 2017

This site was designed with the
.com
website builder. Create your website today.
Start Now