Холодная осень 1917 года в Железногорье

       В ноябре исполняется 100 лет со дня Октябрьской революции. О событиях общегосударственного масштаба того времени написано немало. Был среди наших земляков и участник штурма Зимнего Дворца в Петербурге Алексей Иванович Язынин, уроженец деревни Городное.  А что же происходило тогда у нас, в глубинке, в селах и деревнях нынешнего Железногорского района?

    Не успели большевики в октябре 1917 года совершить в Петербурге переворот, как наши крестьяне почувствовали полную и окончательную свободу от всех законов и морали. Поняли они её по-своему: свобода для них заключалась в возможности безнаказанно грабить то, что им никогда не принадлежало. Тёмную массу использовали в своих целях большевики для утверждения своей власти и реализации политики по уничтожению частной собственности и правящего класса. Их агитаторы, солдаты-дезертиры и пришедшие с заработков крестьяне провоцировали крестьянские массы на разграбление помещичьих имений, внушая им, что всё теперь народное и принадлежит им. На жалобы землевладельцев новая власть никак не реагировала. В погромах участвовали не все крестьяне. Благополучные и трудолюбивые хозяева знали цену труда и на чужое руку не поднимали, но таких было мало, а вот основная крестьянская масса, не имевшая ни земли, ни собственности, восприняла с воодушевлением слова агитаторов, вылив на помещиков годами копившуюся ненависть и злобу, видя в них причину своего убогого существования.
        Пьяные мужички тащили и громили всё, что было можно, но большую часть награбленного пропивали, хотя их семьи жили впроголодь. Они не умели правильно распорядиться попавшими в их руки вещами. Вместо того, чтобы использовать сельхозинвентарь и технику в своем хозяйстве, они их просто крушили; племенной скот пустили на мясо; сыром с разрушенного сыроваренного завода неделю кормили свиней и в то же время жаловались, что им нечего есть, опять же обвиняя в этом помещиков и кулаков-мироедов.         Погромы затронули, прежде всего, крупных землевладельцев Шамшевых и Бельгард, но и мелкие помещики не избежали общей участи. Случаев убийства их в нашей местности не было, так как жили они в Орле, а в имениях дела вели управляющие. 
       7 ноября 1917 года крестьяне деревни Толбузево разгромили имение помещицы Мостовой, расхитили лошадей, овец, свиней, хлеб и уничтожили сельхозинвентарь, затем принялись за конный племенной завод её мужа ротмистра 18-го гусарского Нежинского полка Бориса Владимировича Мостового. В описи разграбленного имущества им указана сумма убытков – 77 650 рублей. Уведены дорогие племенные жеребцы и кобылы арабской породы, приплод, увезены сбруя, фураж, транспорт. В это же время разгромлено его имение в селе Макарово, которое он арендовал у помещика Петра Николаевича Шамшева.
       8 ноября крестьяне села Больше-Боброво, деревни Тишимли и двое крестьян из деревни Городное явились скопищем в имение Марии Павловны Шамшевой, находившееся в Больше-Боброво, частью разломали, частью расхитили хозяйственные постройки и инвентарь, обстановку в доме и  флигеле. Вывезли сено, картофель, лес. Далее волна разграблений перекинулась на другие участки имения Шамшевых: хутор Марьинский разрушили жители деревни Моховой (убыток составил более 200 000 рублей); хутор Сафрошинский – крестьяне из деревни Коровино; жители сельца Копёнки и деревни Радубичи захватили спиртзавод, винные погреба и барский дом. Погромы продолжались три дня.
       Имение графини Марии Петровны Комаровской, дочери помещиков Шамшевых, находившееся в деревнях Гремячей и Андреевке, тоже было уничтожено. Владелица написала три прошения о возбуждении уголовного дела, но так ничего и не добилась.
        В деревню Курбакино явился председатель Веретенинской волостной управы Евдоким Фёдорович Сопляков, совместно с курбакинским сельским старостой и крестьянским обществом реквизировал мукомольный и масляный заводы у Давида Афанасьевича Пикалова.
2 декабря в деревне Хлынино крестьяне уничтожили хутор зажиточной крестьянки Марии Сергеевны Лазаревой.         Её сын, Василий Павлович Лазарев, живший в слободе Михайловке, написал прошение следователю Орловского суда о привлечении к законной ответственности хлынинцев и взыскании с них 15 тысяч штрафов за вырубку лесов, начатую в октябре 1917 года, но ответа так и не получил.
В Линце подверглась разграблению крупнейшая помещичья экономия генерала Александра Петровича Струкова, героя русско-турецкой войны.
     22 ноября представители Больше-Бобровского волостного земельного комитета прибыли в усадьбу андросовской помещицы Александры Петровны Краковецкой. Они сделали опись имущества, уверив хозяев, что ничего не будет разграблено. Через пять дней во двор Краковецких ворвалась возбужденная толпа, возглавляемая демобилизованными солдатами из села Андросово. Трое активистов (Пётр Семёнович Кузнецов, Николай Афанасьевич Каковкин, Михаил Фёдорович Авилов) заявили, что должны всё описанное имущество принять и взять себе на сохранение:
    - Мы никаких волостных комитетов теперь не признаем, теперь мы пользуемся народным правом и сами будем распределять между солдатскими семьями весь инвентарь.
    Тут же, в присутствии хозяев, разделили между собой всё имущество, увезли пеньку, скот, сено для своих лошадей и поехали вырубать лес «Коровник». Убыток от погрома составил 66 682 рубля. После революции у Краковецкой отобрали и дом, переселив ее в развалившуюся каморку. Оставшись без средств к существованию, старая полубольная барыня ходила по селу от дома к дому и происла подаяние, как последняя нищенка.
      На территории Волковской волости в селе Плоское находилась процветающая экономия помещицы Эмилии Павловны Бельгард, сестры Марии Павловны Шамшевой. Это было одно из передовых поместий в Дмитровском уезде. Любой совхоз или колхоз советского времени позавидовал бы организации труда в экономии, обилию сельхозинвентаря и техники, а также работе перерабатывающего предприятия. Убыток, который понесли хозяева имения, составил более одного миллиона рублей. Это огромная по тому времени сумма. Прошение Э.П. Бельгард следователю по Дмитровскому уезду: «С вечера 5-го по 7-е ноября включительно крестьяне села Плосского и деревень Ждановки, Хитровки и Андреевки Волковской волости произвели расхищение сыроваренного завода, живого и мёртвого инвентаря, имущества в доме по прилагаемой при сём описи (…), да скота, принадлежащего сельхозобществу Царства Польского, купленного за деньги Министерства Земледелия для снабжения Царства Польского по окончании войны – 85 штук…». 
       Организатором всех этих безобразий в Плоском стал малограмотный крестьянин деревни Кучеряевки Алексей Петрович Артюхов, избранный вскоре первым комиссаром милиции Волковской волости. Он выступил перед народом с речью, будто им получена из Дмитровска бумага, в которой указано, что надо громить барские экономии. Люди сначала не поверили словам Артюхова, но после того, как крестьянин Иван Комаров достал большое количество спирта и угостил всех присутствовавших, пьяная толпа, руководимая Артюховым, приступила к разгрому поместья Бельгард. Из дома вынесли всю мебель, стекла побили, рамы и полы выдрали, скот увели по дворам, свиней и телят тут же зарезали. Почти в каждой хате Плоского и Ждановки можно было найти награбленное имущество. Предводитель толпы поехал затем в Хитровку и послал крестьян грабить экономию помещика Эраста Николаевича Алфёрова. Артюхов объяснял бунтовщикам, что большевики взяли всю власть в свои руки и теперь можно безнаказанно грабить экономии. Ещё он говорил толпе, что необходимо немедленно заключить с немцами мир, а это возможно только тогда, когда убьют всех господ.
      Ясную картину настроения пьяной толпы дают показания свидетелей происходивших событий. Управляющий имением Карл Октавианович Топольницкий подробно описал начало разгрома имения: «6 ноября около 10 часов вечера начался разгром имения. Еще около трёх часов дня я заметил много гуляющих по нашей экономии. Это были хлопцы, работавшие у нас подённо, солдаты, бывшие в отпуске, трое чужих солдат, хорошо одетых, с шашками и многими орденами на груди. За солдатами шествовали подростки, которые баловались и бросали в кур и собак камни. Все были в очень возбужденном настроении, пускали разные плоские остроты. Всему этому шествию я не придал значения, так как день был воскресный. Проходившие мимо барского дома девки говорили, что из оконных занавесок пошьют себе кофты, и при этом хохотали, но я это принял за шутку. Около 10 часов вечера зашёл сторож и заявил мне, что много каких-то людей собралось в саду возле дома и казармы и о чем-то шепчутся. Ночь была очень тёмная, людей он узнать не мог, слышен был тихий разговор. Не прошло и пяти минут, как услышал, что начали бить камнями окна в господском доме и в казарме. Я немедленно запер дверь конторы на крючок. Через пять минут начали бросать камни в окна моей квартиры и в контору. Мы воспользовались черным ходом и перелезли через разломанную в сарае стену в сад, а из сада пошли в поле, нашли скирду соломы и в скирде ночевали. Всю ночь я слышал раздававшиеся в имении крики и шум. Там шел полный разгром».
      Второй свидетель Иван Егорович Цоппе рассказывал: «Разгром имения, дома и всех построек в Плоском продолжался три недели. Крестьяне дочиста всё расхитили, а что не могли унести с собой – рубили и ломали. Грабёж был самый безобразный. Все решительно, от малолетних до стариков, принимали участие в грабеже. Целый день было слышно, как в доме барабанил рояль, а затем разбили рояль вдребезги и выкинули из дома. В саду выкапывали плодовые деревья. В экономии была сыроварня: сыр расхитили и бросали его свиньям. Пьяный Егор Ильюхин искал у меня нового управляющего и грозился его убить. У меня потребовал 25 рублей денег в обмен на разрешение проживать мне в своей квартире. В это время я прятал под матрацем кассиршу Анну Ивановну Соссьяд. Он искал её под кроватью, но не нашел, так как был очень пьян. Кто из крестьян принимал участие в грабеже, я не знаю, но не ошибусь, если скажу, что все крестьяне села Плоского принимали участие в разбое».
       Даже дома простых рабочих, трудившихся в имении, подверглись грабежу. Квартиру Августы Феннски, работавшей простой сыроваршей, крестьяне разгромили и похитили личные вещи, в том числе и швейную машинку «Зингер», которую пропили в деревню Апойково одной крестьянке. У крестьянина Петра Каталова погромщики унесли семь кур, топор, кружку и 20 фунтов мяса. Они не отказывались ни от чего. Так, один житель, Павел Андреев, взял доху барыни Эмилии Павловны Бельгард и, как герой фильма «Свадьба в Малиновке», щеголял в женском одеянии по деревне всю зиму. 
        Следует отметить, что самые активные погромщики стали потом во главе комитетов бедноты, сельских советов, вступили в партию большевиков, но, как и прежде, продолжали жить в пьяном угаре и отбирать плоды чужого труда, обдирая до нитки, за неимением помещиков, вконец обнищавшее крестьянство. Работать они так и не научились, они могли только заставлять работать других и разворовывать колхозное добро, не забывая при случае проклинать буржуев и помещиков, так жестоко эксплуатировавших их при царской власти. А крестьяне почувствовали на своей шкуре, что испытывали помещики, которых они разоряли, и уже не сами ходили в шубах с барского плеча, а надевали их на домашних животных, чтобы спрятать от реквизиции, ведь так тяжело расставаться с добром, нажитым своими руками. Начальник Дмитровского отряда по продразвёрстке Захареев отмечал в своём докладе трагикомические подробности, носящие оттенок анекдотических историй: «При реквизиции граждане прячут скот. Были случаи, когда резаных свиней находили одетыми в солдатские шинели, коровьи туши – в бабьи юбки, и нужно быть хорошим сыщиком, чтобы найти их. Вообще, к реквизиции граждане относятся не сочувственно». Но это уже была другая холодная осень – 1918 года...